08.08.2016

На пороге 100 – летнего юбилея Февральской и Октябрьской революций




Фото: www.vz.ru

Наступил 2016-й, а значит, всего через год придет столетний юбилей двух революций – Февральской и Октябрьской. При этом ни у общества, ни у государства нет понимания, как относиться к этим датам. Что это было – трагедия, достижение, неизбежность, рывок вперед, шаг назад? Почему начались революции и когда они по факту завершились? Пора определяться.

Еще 25 лет назад обе революции имели однозначную трактовку – как идеологическую, так и научно-историческую. В постсоветскую эпоху пересмотру подверглось все. Идеологические шоры были отброшены, довлеющий над социальными науками марксизм-ленинизм подвергся остракизму, в широкий доступ поступили литературные и исторические работы белоэмиграции и западных советологов, исчезли запреты на самые смелые версии о причинах процессов, которые коренным образом изменили жизнь самого большого в мире государства. Маятник, однако, качнулся в обратную сторону. И вместо объективного исторического знания мы получили новую однозначную трактовку эпохи революций, но с обратным знаком – антисоветизма.

Сегодня, когда на примере не только стран Восточной Европы, не только прибалтийских республик бывшего СССР, но и наших ближайших по культуре соседей мы воочию убеждаемся, сколь короток путь от антисоветизма до банальной русофобии, отношение к событиям вековой давности снова подвергается пересмотру. Несомненно, что в преддверии векового юбилея революций споры вокруг тех событий обострятся еще больше. Это и шанс, и существенная угроза. Шанс сформулировать наконец объективную картину отечественной истории. Угроза вновь попасть под колебания маятника и удариться в крайности.

Заставить народ забыть о себе

Путь, который проходит сегодня наша страна, отнюдь не уникален. Великая французская революция так же, как и российская, разделила общество – и отнюдь не весь образованный слой оказался на стороне восставших. Многие представители интеллигенции затаили обиду на третье сословие, позволившее себе покуситься на права аристократии, дворянства, культурной элиты страны.

Историк XIX века Жюль Мишле обращался к современным ему интеллектуалам: «Важно выяснить, насколько верно изображена Франция в книгах французских писателей, снискавших в Европе такую популярность, пользующихся там таким авторитетом. Не обрисованы ли в них некоторые особо неприглядные стороны нашей жизни, выставляющие нас в невыгодном свете? Не нанесли ли эти произведения, описывающие лишь наши пороки и недостатки, сильнейшего урона нашей стране в глазах других народов? Талант и добросовестность авторов, всем известный либерализм их принципов придали их писаниям значительность. Эти книги были восприняты как обвинительный приговор, вынесенный Францией самой себе. Конечно, у нее есть недостатки, вполне объяснимые кипучей деятельностью многих сил, столкновениями противоположных интересов и идей; но под пером наших талантливых писателей эти недостатки так утрируются, что кажутся уродствами. И вот Европа смотрит на Францию, как на какого-то урода... Разве описанный в их книгах народ – не страшилище? Хватит ли армий и крепостей, чтобы обуздать его, надзирать за ним, пока не представится удобный случай раздавить его?..»

«В течение полувека, – продолжает Мишле, – все правительства твердят ему (народу), что революционная Франция, в которую он верит, чьи славные традиции хранит, была нелепостью, отрицательным историческим явлением, что все в ней было дурно. С другой стороны, Революция перечеркнула все прошлое Франции, заявила народу, что ничего в этом прошлом не заслуживает внимания. И вот былая Франция исчезла из памяти народа, а образ новой Франции очень бледен... Неужели политики хотят, чтобы народ забыл о себе самом, превратился в tabula rasa? Как же ему не быть слабым при таких обстоятельствах?»

Слова историка, сказанные в другое время и совершенно по другому поводу, удивительно актуальны для современной России. Разве мы не вынесли в 90-е приговор сами себе? Разве не висит над нами это навязанное непрерывное чувство вины, не звучат призывы к покаянию? Разве не рассматривают наше государство как урода, от которого нужно отгородиться «крепостями» XXI века? Разве не перечеркнуто наше прошлое, в котором мы не можем найти единства, и разве не слабы мы от того?

Франция свою эпоху исторического отрицания пережила. Для нас этот период затянулся уже почти на 100 лет. Но шанс остается.

Маркс и российская революция

Советская историческая наука была жестко скована рамками марксистской идеологии и была вынуждена рассуждать только в критериях формационного подхода – поэтапной смены социально-экономических формаций. Эта теория прекрасно обосновывала восходящее развитие человечества от первобытного коммунизма к классовому обществу и рабовладельческому строю, который сменялся феодализмом, на смену которому приходил более прогрессивный капитализм. Далее классики предположили, что развитие капиталистических отношений создаст основу для очередной смены формации – теперь на социалистическую, в которой не будет существовать эксплуатации человека человеком.

Почему формации сменяют друг друга? Господствующий тип экономических отношений в обществе рано или поздно достигает в своем развитии естественных границ. Феодализм приумножает богатство разобщенных феодов, но делает это хуже, чем свободная торговля между городами, территориями и странами. Внутри формации зарождаются ростки новой экономики, они крепнут и в итоге сносят устаревающие порядки.

При этом наивно предполагать, что обладающие властью и аппаратом принуждения господствующие классы добровольно потеснятся, бароны мирно уступят власть богатеющим буржуа и не будут чинить им препятствий. Следовательно, смена формаций происходит революционным путем. Кровно заинтересованная в собственном развитии молодая буржуазия возглавляет и идеологически оснащает массы, ведя их в бой против феодалов, против сословных порядков, против закрепощения. В свою очередь капитализм, достигнув пределов своего развития, должен быть сметен наемными работниками, осознавшими свои интересы. Теперь уже пролетарии возглавляют и идеологически оснащают массы, ведут их на бой с буржуазией.

Формационная теория обязывала советских обществоведов однозначно трактовать события 1917 года как закономерный революционный переход от сословно-феодальных отношений к капиталистическим и далее – к социалистическим. Соответственно, Февральская революция именовалась буржуазной, Октябрьская – социалистической. Уже на этом этапе возникало множество вопросов, на которые обществознание не давало исчерпывающих ответов. Например: достиг ли в России капитализм предела своего развития? Можно ли считать интервал с февраля по октябрь 1917 года временем полноценного существования капиталистической формации, а если нет, то допускает ли марксистская теория возможность «прыжков» через формации – из феодальной сразу к социалистической?

Открывшиеся в 90-е годы новые источники и возможность их широкого обсуждения значительно увеличили количество такого рода вопросов.

Социалисты за буржуев

Такой ход событий был прерван революцией. Все партии, включая большевиков, вынуждены были считаться с требованиями крестьянской массы. Олицетворением этих требований стал в 1917 году большевистский Декрет о земле и последовавший за ним Закон о социализации земли. Земля поступила в общественную собственность, наделы были розданы «по едокам». Но, решая «бытовой» срез аграрного вопроса, его окончательное разрешение большевики переносили на будущее. Вызов, который стоял перед страной, заключался в необходимости накормить всех, а не только крестьянство, получая при этом достаточно ресурсов для дальнейшей промышленной модернизации.

То, что длительное время не было видно изнутри, точно отметил в своих работах британский советолог Эдуард Карр: «Приемлемого решения аграрной проблемы в России не могло быть без повышения ужасающе низкой производительности труда; эта дилемма будет мучить большевиков много лет спустя, а ее нельзя разрешить без введения современных машин и технологии, что в свою очередь невозможно на основе индивидуальных крестьянских наделов».

Каким бы шокирующим ни выглядел этот вывод, но именно Сталин, проведя коллективизацию, пришел к окончательному разрешению противоречий, возникших и до крайности обострившихся еще в Российской империи, легших в основу российской революции. Только в 1930–1932 годах Россия вырвалась из порочного круга, в котором повышению производительности труда и механизации сельского хозяйства мешала его архаичная структура. И она же не была приспособлена, не соответствовала задачам промышленного роста, без чего не было возможности осуществить механизацию.

Этот момент, как представляется, и следует считать завершением самой революции.

Сегодня мы можем по-разному оценивать те события, но обсуждать необходимость преобразований вряд ли рационально. Альтернативой им была бы «справедливая» деревенская пастораль с произвольно большими наделами «по едокам» в отброшенной в аграрную фазу стране. Абсолютизировать «идиотизм деревенской жизни» в России XX века означало бы закладывать основы новой революции – или неизбежной утраты суверенитета.

Заграница нам поможет

Пока внутри собственной страны мы не можем договориться по вопросу о роли российской революции, в работах серьезных западных ученых (не путать с поп-историей) все давно разложено по полочкам.

Так, американский историк и советолог Роберт Дэниэлс, настроенный отнюдь не просоветски и стоящий на твердых антикоммунистических позициях, констатирует: «Система, рухнувшая в 1991-м, весьма и весьма отличалась от той, которую большевики пытались установить в 1917-м. Она прошла все стадии революционного процесса и была сформирована с одной стороны историческим наследием России, с другой – потребностями модернизации».

Дэниэлс продолжает: «...Если иметь в виду реальные задачи, возложенные на него историей, советский «эксперимент» отнюдь не назовешь полной неудачей. Основная его цель состояла в доведении до конца процесса модернизации, прерванного революцией, а также в мобилизации национальных ресурсов ради выживания России и ее способности конкурировать в мире передовых военных технологий... Сталинизм превратил крестьянское по своей природе общество в нацию, по преимуществу городскую, образованную и технологически изощренную, одним словом – современную. Советская Россия была уже не докапиталистической, как это зачастую утверждалось в теориях посткоммунистического «перехода», и не посткапиталистической, как трактовала марксистско-ленинская доктрина, она была альтернативой капитализму, параллельной формой модернизации, осуществленной совершенно иными методами».

Может быть, в этом вопросе стоит прислушаться и к «западным голосам»?



Версия о «русской революции на немецкие деньги» не лишена оснований

Ровно 99 лет назад, 6 февраля 1917 года, в Петрограде вспыхнули «хлебные бунты» – так начиналась Февральская революция, следствием которой стало отречение Николая II. До сих пор те события вызывают ожесточенные споры. Правы ли те, кто считает, что смену власти в России оплатил кайзер, заблаговременно подкупив элиты? И может ли что-то подобное повториться опять?

Одни из наиболее дискуссионных на сегодняшний день вопросов в большой теме революционных событий 1917 года – золото кайзеровской Германии и его роль в дестабилизации ситуации в России. В своем предельном выражении этот тезис выглядит так: группа профессиональных революционеров, имея неограниченный кредит в золотых марках, действовала в России с целью развала армии и сепаратного выхода страны из войны. Соответственно, и сама революция с этой точки зрения являлась не более чем внешним заговором.

Сразу отметим, что утверждения о влиянии немецкого золота (если брать шире, экономических и политических усилий Германии) на развитие революционной ситуации в России не лишены оснований. Но для того чтобы понять природу тех событий и обоснованность или ложность озвученных обвинений, требуется серьезное погружение в исторический контекст. Попробуем разобраться в этом непростом вопросе максимально беспристрастно, с привлечением исторических источников и – по возможности – избегая оценочных суждений.

Владимир Ленин говорил, что политика – это концентрированное выражение экономики. А Карл фон Клаузевиц утверждал: «Война есть продолжение политики иными средствами». Таким образом, начать стоит с анализа экономических причин вступления России в Первую мировую войну.

Россия – колония Германии

Экономические отношения России и Германского таможенного союза определялись торговым договором 1867 года. Гигантский экономический рывок, совершенный Германией после объединения (1871 год), позволил ей занять доминирующие позиции на рынках Российской империи – 46% от объемов импорта в РИ к 1877 году.

Россия поставляла в Германию преимущественно продукцию сельского хозяйства, в первую очередь зерно. Германия в Россию – фабричную продукцию. Политика протекционизма, продиктованная необходимостью защиты собственной промышленности от засилья немецких фабричных товаров, позволила снизить долю германского ввоза, но породила таможенную войну. Кайзер же облагал все более высокими пошлинами российское зерно – основу экспорта России. Итогом борьбы стал новый торговый договор – от 1894 года. Формально потери обеих сторон от снижения таможенных пошлин были одинаковы, на практике же, во-первых, сохранялась прежняя диспропорция во внешней торговле: «хлеб в обмен на промышленные товары». Во-вторых, развитие сельского хозяйства в конце XIX века позволило самой Германии превратиться в крупного европейского поставщика зерна, вытесняя Российскую империю с рынков европейских государств.

На фоне неудачной для России Русско-японской войны Берлин вынудил Петербург подписать в 1904 году новый торговый договор, который ущемлял позиции российского сельского хозяйства и делал промышленность империи фактически беззащитной перед неограниченным ввозом немецких товаров. Показательный факт: с 1906 года Германия начала поставки хлеба в Россию и к 1913 году монополизировала рынок зерна в российской Финляндии. Еще один не менее показательный факт: ближе к Первой мировой войне доля германского ввоза во внешнеторговом обороте России составила безумные 47,5%. И это не большевистская пропаганда, а данные из официального дореволюционного статистического сборника «Обзор внешней торговли России по европейским и азиатским границам».

Ситуацию с российско-германским торговым договором активно обсуждала пресса. Сильнейший всплеск дискуссия получила в 1912 году после доклада немецкого и российского экономиста, доктора наук профессора Московского университета Иосифа Гольдштейна «Русско-германский торговый договор. Следует ли России быть колонией Германии». В 1913 году эта работа была издана отдельной брошюрой.

Сам Гольдштейн употреблял термин «колония» в кавычках. Тем не менее утверждение «Россия – колония Германии», хоть и оставалось дискуссионным, получило серьезное распространение. Его использовали социалисты, его употребляли консерваторы, лишь либералы отчасти спорили с ним, но только в том ключе, что нет никаких оснований для радикальных мер – нужно проводить диверсификацию экономики и при сохранении немецкого влияния поднимать до сравнимых масштабов торговлю с другими странами. Побеждали, однако, сторонники радикальных взглядов.

Не вполне правы те, кто говорит, что в Первой мировой войне у Российской империи не было собственных интересов. Германия вытесняла с мировых рынков русское сельское хозяйство, что никак не могло радовать крупнейших производителей товарного зерна – помещиков-дворян. Немецкий импорт не давал развиваться российской промышленности, что вызывало раздражение буржуазии. Значительная часть правящей элиты всерьез полагала войну (короткую победоносную кампанию длительностью не более шести месяцев – именно так видели возможное столкновение с Германией) отличной возможностью избавиться от этого «колониального» статуса. Целый ряд министров призывали «избавиться от иностранного влияния», заявляли: «Довольно России пресмыкаться перед немцами», – и настаивали на необходимости «упорно отстаивать наши насущные интересы и не бояться призрака войны, который более страшен издалека, чем на самом деле».

Если министр финансов Коковцов, последовательный сторонник мира, предупреждал, что Россия еще менее готова к войне с Германией, чем в 1904 году – с Японией, то военный министр Сухомлинов полагал, что «все равно войны нам не миновать, нам выгоднее начать ее раньше; мы верим в армию и знаем, что из войны произойдет только одно хорошее для нас». Между прочим, эти слова министр произнес еще в 1912 году, когда на фоне Первой балканской войны практически убедил Николая II объявить мобилизацию войск на австрийской границе. «Мобилизация равнялась (бы) объявлению войны Россией Австрии и Германии», – констатировал Милюков.

Словом, Россия сама рвалась в бой. В принципе, Первая мировая вполне могла начаться еще в 1912 году.

От патриотического порыва к шпиономании

Начало войны было встречено в Российской империи патриотическим ликованием. Буржуазная пресса радовалась возможности разрешить вопросы немецкой конкуренции. Патриоты приветствовали решение властей, пришедших на помощь братской Сербии. Официальная военная пропаганда старалась в изобличении противника (акцент делался на плохом обращении с пленными).

С первых дней войны кампания по демонизации врага в официальной печати была активно поддержана интеллигенцией, которая трансформировала ее в отрицание всего немецкого в России. Движение было действительно массовым, охватывало значительную часть образованного слоя. Научные общества демонстративно исключали из своих рядов немецких ученых, в Петербурге разгрому подверглось германское посольство. В октябре 1914 года министр внутренних дел направил в Совет министров докладную записку «О мерах к сокращению немецкого землевладения и землепользования». Весной 1915 года в Москве прошли немецкие погромы, были разграблены многие торговые и ремесленные предприятия, владельцами которых были немцы. Общество активно избавлялось от иностранного влияния и немецкого засилья при полном поощрении со стороны официальной пропаганды.

Нужно отметить, что в российском обществе на тот момент и без войны бытовые антигерманские настроения были достаточно сильны, так что кампания легла на подготовленную почву. Один из исследователей того периода историк Анатолий Уткин в несколько ироничном ключе формулировал: «Привезенные Петром немцы, а затем Бирон, Миних и Остерман стали символами засилья всего чуждого России. Николай I доверял лишь двум людям: возглавлявшему Третье отделение Бенкендорфу и прусскому послу фон Рохову. Даже антигерманский трактат «Россия, захваченная немцами» (1844 год) был написан Ф. Ф. Вигелем. Идеологами панславизма были Мюллер и Гильфердинг. А либретто «Ивана Сусанина» написал Г. Розен. В ответ на предложение Александра I назвать награду, которую он хотел бы получить, генерал Ермолов ответил: «Государь, назначьте меня немцем».

Продолжая антинемецкую кампанию, официальная пропаганда копала яму для собственного государства. Существенную часть правящего слоя России составляли обрусевшие немцы (в число которых общественное мнение записывало многих людей с нерусскими фамилиями), и не требовалось специальных доказательств того, что они пользуются покровительством правящей династии. Немкой была императрица Александра Федоровна – урожденная принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатрис Гессен-Дармштадтская. Ситуация на фронте в 1914–1915 годах для России развивалась катастрофически. Патриотический порыв сменился недоумением, а затем разочарованием. И о немцах у власти вспомнили.

В полном соответствии с линией официальной идеологии в Петрограде действовало «Общество 1914 года», ставившее своей целью освободить «русскую духовную и общественную жизнь, промышленность и торговлю от всех видов немецкого засилья». «Нет ни одного уголка в России, нет ни одной отрасли, так или иначе не тронутой немецким засильем», – утверждали идеологи общества. А причину столь бедственного положения дел они видели в «покровительстве немцам и всему немецкому со стороны правительственных кругов». В 1915 году «германский заговор» был разоблачен прямо в военном ведомстве: в шпионаже был обвинен военный министр Сухомлинов. Военные неудачи требовали какого-то объяснения.

Страна погружалась в пучину шпиономании. Контрразведка оказалась погребена под лавиной доносов о немецких агентах, среди которых были все министры, руководители предприятий, люди с немецкими фамилиями, студенты и домохозяйки. Наряду с параноидальной бдительностью поданные активно сводили таким образом политические, трудовые и личные счеты. Масштабы происходящего можно оценить, приняв во внимание обращение министра внутренних дел в Госдуму в августе 1915 года. Он просил «помочь прекратить травлю всех лиц, носящих немецкую фамилию», поскольку «многие семейства сделались за 200 лет совершенно русскими».

В Госдуме, однако, была создана комиссия «по борьбе с немецким засильем» во всех областях русской жизни. Следом, в марте 1916 года, с инициативой создания Особого комитета по борьбе с немецким засильем выступил Совет министров. Маховик антинемецкой истерии раскручивался вопреки здравому смыслу – к тому моменту он уже явно носил антиправительственные черты и становился антимонархическим.

«Германские деньги сыграли свою роль»

Уже после Февральской революции 1917 года управляющий делами Временного правительства Набоков пишет: «В какой мере германская рука активно участвовала в нашей революции – это вопрос, который никогда, надо думать, не получит полного исчерпывающего ответа. По этому поводу я припоминаю один очень резкий эпизод, произошедший недели через две в одном из заседаний Временного правительства. Говорил Милюков, и не помню, по какому поводу, заметил, что ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту. Оговариваюсь, что не помню точных его слов, но мысль была именно такова, выражена она была достаточно категорично».

За скобками остается вопрос, кому именно приписывал получение этих денег Милюков, но от подозрений не был защищен никто.

Тем более что в развале армии самое деятельное участие приняла крестьянская партия эсеров (большевики на тот момент вообще не представляли собой хотя бы малейшей политической силы), а уничтожил вооруженные силы Приказ № 1 Петроградского совета (эсеры и меньшевики), в котором разрешались в армии азартные игры, вводилась выборность командиров и т. д. Появился Приказ № 1 сразу после Февраля, и Временное правительство, принявшее власть у Петросовета, лишь усугубило ситуацию рядом своих новых «армейских» законов.

Деникин говорил летом 1917 года: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие, а большевики – лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма. Развалило армию военное законодательство последних четырех месяцев».

Эта деятельность Петросовета и Временного правительства также не была избавлена от обвинений в работе на германский генштаб за кайзеровское золото. Спустя несколько месяцев аналогичные обвинения были выдвинуты уже в адрес большевиков. Впрочем, данная тема достойна отдельного рассмотрения.

Распад России стал следствием шантажа



Ровно 99 лет назад произошло событие, по сути легитимизировавшее процесс распада страны: Временное правительство объявило о принципиальном согласии предоставить независимость Польше. Вслед за этим независимости потребовали Финляндия, Украина и другие регионы. Но почему люди, известные как патриоты и сторонники единства России, пошли на этот шаг?

В рамках начатого нами цикла материалов, посвященных грядущему столетию Российской революции и неоднозначным вопросам, с нею связанным, никак нельзя обойти тот из них, что стал первым шагом к развалу страны. 29 марта 1917 года Временное правительство совершенно неожиданно для многих выступило с заявлением о «независимом польском государстве». Революции на тот момент не исполнилось еще и месяца, Временное правительство существовало всего 14 дней. Для чего же в такой спешке потребовалось решать вопрос территориальной целостности страны?

Заявление по польскому вопросу вызывает недоумение еще и в связи с тем, что сделано оно было первым составом Временного правительства, возглавляемого князем Львовым – аристократом, известнейшим деятелем земского движения, чьи взгляды были оппозиционны по отношению к царскому правительству (из-за многочисленных препон, которые строились работе земских движений), но глубоко патриотичны в отношении страны. Годом ранее, в марте 1916-го, выступая на собрании земских уполномоченных, Львов говорил о важности «великого дела победы и нравственного долга перед Родиной», тяжело переживал противодействие власти общественным инициативам, с горечью констатировал «факт разрушения внутреннего единства страны» и заявлял: «Отечество действительно в опасности».

Пост министра иностранных дел тогда же занимал лидер кадетской партии Павел Милюков, конституционный монархист по убеждениям, заявлявший, что оппозиция в России будет «оппозицией Его величества» (а не Его величеству), сторонник войны до победного конца, расширения России и завоевания черноморских проливов (за что был прозван «Милюков-Дарданелльский»).

И эти люди, получив власть, решили немедленно расстаться с Польшей? Такое поведение требует объяснений, и многие находят их в преемственности действий Временного и царского правительств по отношению к польскому вопросу.

В борьбе за сердце Польши

В декабре 1916 года Николай II как Верховный главнокомандующий обратился к армии и флоту с приказом №870, в котором среди целей продолжения войны впервые упомянул «создание свободной Польши». Интересно, что ни ранее, ни позднее император и царские сановники о подобном больше не говорили. Но прозвучавшие в приказе слова являются историческим фактом, из которого нетрудно при желании вывести теорию о принципиальном изменении царской позиции по польскому вопросу незадолго до революции.

Издавая свой приказ, Николай II в том числе пытался опровергнуть слухи о возможном сепаратном мире с Германией. Он писал: «Ныне окрепшие за время войны союзницы... имеют возможность приступить к мирным переговорам в то время, которое они сочтут для себя благоприятным. Время это еще не наступило. Враг еще не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией всех созданных войною задач: обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей, еще не обеспечено. Заключить ныне мир значило бы не использовать плодов несказанных трудов ваших, геройские русские войска и флот».

Польша, напомним, была разделена между Германией, Австрией и Российской империей в 1815 году. В составе России было создано Царство польское – регион нестабильный, с крепнущим национально-освободительным и революционным движением. Крупные восстания 1830 и 1863 годов были подавлены войсками. Но с началом Первой мировой войны между Российской империей и Центральными державами разгорелась идеологическая война за сердца поляков, оказавшихся на линии соприкосновения.

14 августа 1914 года Главнокомандующий (на тот момент) Великий князь Николай Николаевич обратился к полякам, суля им возрождение Польши во всей ее полноте. «Поляки, пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться, – писал он. – Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа её. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения ее с великой Россией. Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя. Под скипетром этим воссоединится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении».

Нужно отметить, что свобода вероисповедания, как и самоуправление существовали в Царстве польском и ранее. Поэтому слова о свободе не должны вводить в заблуждение – речь Главнокомандующий вел о возвращении по итогам войны в состав Польши земель, оказавшихся ранее в составе Германии и Австро-Венгрии. О воссоединении под скипетром русского царя.

Летом 1915 года Царство польское оказалось под оккупацией Центральных держав. Вскоре Германия и Австрия объявили о намерении создать на польских землях «свободное», «самостоятельное» Королевство польское. И даже начали вербовать людей в «польский вермахт». Различные крылья польской оппозиции, ставя превыше всего истинную независимость, тем не менее в качестве важного шага на пути к ней (воссоединение земель) рассматривали кто русский, а кто немецкий варианты. Идеологическая битва, таким образом, продолжалась вплоть до конца 1916 года. И обращение Николая II – «создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей» – в этом свете читается совершенно по-другому. Император лишь повторял формулу, ранее озвученную Великим князем Николаем Николаевичем – восстановление единства под русским скипетром.

Таким образом, об изменении царской политики по польскому вопросу накануне революции говорить не приходится.

Если свобода, то всеобщая

Абсолютно иначе мыслили революционеры. Сегодня, когда в развале государства принято обвинять большевиков с их всеобъемлющим принципом самоопределения наций, полезно вспомнить, что еще основатель Южного общества декабристов Павел Пестель писал: «Да и подлинно великодушию славного Российского народа прилично и свойственно даровать самостоятельность низверженному народу в то самое время, когда Россия и для себя стяжает новую жизнь. Итак, по правилу народности должна Россия даровать Польше независимое существование».
Герцен, в свою очередь, утверждал: «Польша, как Италия, как Венгрия, имеет неотъемлемое, полное право на государственное существование, независимое от России. Желаем ли мы, чтоб свободная Польша отторглась от свободной России, – это другой вопрос. Нет, мы этого не желаем, и если Польша не хочет этого союза, мы можем об этом скорбеть, можем не соглашаться с ней, но не предоставить ей воли мы не можем, не отрекаясь от всех основных убеждений наших».

Бакунин полагал, что, держа в подчинении Польшу, русский народ сам остается подчинен, «ибо уродливо, нелепо, преступно, смешно и практически невозможно в одно и то же время восстать во имя свободы и притеснять соседние народы».

Право наций на самоопределение в российской революционной философии вырастало именно из этих идеалистических принципов: невозможно бороться за свою свободу, продолжая угнетать других. Если свобода, то всеобщая.

Впоследствии право наций на самоопределение было включено как основополагающее в политические программы эсеров, меньшевиков и большевиков. Октябристы занимали промежуточную позицию, выступая за равные для всех наций права, но и за целостность страны. Кадеты оставались приверженцами единой и неделимой империи, но и их не миновала дискуссия о самоопределении и о польском вопросе. Они полагали возможным предоставление Польше автономии, но не независимости.

Принципиальная историческая ошибка

Почему же именно Временное правительство, далеко не социалистическое в своей основе, вдруг заговорило о независимой Польше? Следует учитывать, что самим фактом своего возникновения оно обязано компромиссу между де-факто взявшим после революции власть Петроградским советом и Временным комитетом Госдумы.
С первых дней Февральской революции власть сосредоточилась в руках Петросовета меньшевиков и эсеров. Они решали вопросы ареста царских чиновников, к ним обращались банки, испрашивая разрешения возобновить работу, члены Совета руководили железнодорожным сообщением. Меньшевик Суханов, входивший в состав Исполкома Петросовета, вспоминал, как представитель Временного комитета Госдумы в чине полковника, клянясь в верности революции и лебезя, на одном из заседаний упрашивал членов Исполкома разрешения для председателя Госдумы Михаила Родзянко выехать в Дно, к императору Николаю II. «Дело было в том, – писал Суханов, – что Родзянко, получив от царя телеграмму с просьбой выехать, не мог этого сделать, так как железнодорожники не дали ему поезда без разрешения Исполнительного комитета».

Важно подчеркнуть вот что: руководители Петросовета были искренними марксистами, а разработанная Марксом теория гласит – за свержением царизма (феодализма) должна прийти власть буржуазии (капитализм). С их точки зрения это означало, что произошла историческая ошибка, которую надо исправить. 14 и 15 марта состоялись переговоры Петросовета и Временного комитета Госдумы о передаче власти. Они осложнялись тем, что социалисты, даже будучи уверены в необходимости уступить бразды правления, категорически не доверяли буржуазии. В ходе дебатов в Исполкоме звучали такие слова: «Намерений руководящих групп буржуазии, «Прогрессивного блока», думского комитета мы еще не знаем и ручаться за них никто не может. Они еще ровно ничем всенародно не связали себя. Если на стороне царя есть какая-либо сила, чего мы также не знаем, то «революционная» Государственная дума, «ставшая на сторону народа», непременно станет на сторону царя против революции. Что Дума и прочие этого жаждут, в этом не может быть сомнений».

В силу таких настроений передача власти была обусловлена многочисленными ограничениями, накладываемыми на буржуазию. Своей задачей Совет видел сохранение завоеваний революции, какой бы курс ни избрало Временное правительство. Он требовал: не покушаться на свободу агитации, свободу собраний, рабочих организаций, трудовых отношений. Важнейшим принципом передачи власти Временному правительству было объявлено «непредрешенчество» в вопросе выбора государственного устройства России до созыва Учредительного собрания. В основе этого требования лежало опасение, что, вопреки республиканским устремлениям Совета, Временное правительство попытается реставрировать монархию. Милюков к тому времени в одной из речей уже высказался в пользу регентства Михаила Романова.

Но даже формально передав власть Временному правительству, Петросовет не мог отстраниться от политики и перебороть существующее недоверие к буржуазии. Он принялся неформально «поправлять» Временное правительство. А если говорить прямо – править за его спиной. Реальное содержание исторической ошибки, о которой идет речь, состояло в самой попытке действительно властвующего Петросовета передать власть буржуазии, не наделенной доверием восставших. И желанием, несмотря ни на что, все же контролировать действия нового правительства, а вернее – подталкивать его к нужным для Петросовета решениям.

Буржуазия на службе социалистов

Так, не дожидаясь действий Временного правительства в сфере реформирования армии, 14 марта Петросовет издал знаменитый Приказ № 1, которым армию полностью демократизировал – от выборности командиров до разрешения карточных игр на фронте. Все предпринимаемые впоследствии военным и морским министром Гучковым попытки добиться отмены этого приказа окончились ничем. Временному правительству пришлось с ним просто смириться. Уже 23 марта Петросовет и Петроградское общество фабрикантов и заводчиков заключили соглашение о формировании фабзавкомов и о введении 8-часового рабочего дня. Таким образом, через голову Временного правительства на предприятиях вводился рабочий контроль. Наконец, 28 марта «Известия» опубликовали Манифест Петросовета «К народам мира», обозначающий отношение социалистов к продолжающейся войне. В нем, в частности, говорилось: «Обращаясь ко всем народам, истребляемым и разоряемым в чудовищной войне, мы заявляем, что настала пора начать решительную борьбу с захватническими стремлениями правительств всех стран; настала пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире... Российская демократия заявляет, что она будет всеми мерами противодействовать захватной политике своих господствующих классов, и она призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям в пользу мира».

Параллельно Милюков выступил со своим виденьем целей войны, в котором говорил о присоединении Галиции и обретении Константинополя, а также проливов Босфора и Дарданеллы. Немедленно вспыхнувший между Петросоветом и Временным правительством конфликт завершился публикацией 9 апреля компромиссного заявления Временного правительства о целях войны. В нем говорилось: «Предоставляя воле народа в тесном единении с нашими союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировою войной и ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов».

Посему не удивительно, что Гучков в конце марта телеграфировал на фронт генералу Алексееву: «Врем. правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет раб. и солд. депутатов... Можно прямо сказать, что Врем. правительство существует, лишь пока это допускается Советом раб. и солд. депутатов».

Братский привет из хаоса безвластия

Точно так же социалисты «поправили» Временное правительство и с польским вопросом. 27 марта Петросовет распространил обращение «Народу польскому». «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов заявляет, – говорилось в нем, – что демократия России стоит на почве признания национально-политического самоопределения народов, и провозглашает, что Польша имеет право быть совершенно независимой в государственно-международном отношении. Посылаем польскому народу свой братский привет и желаем ему успеха в предстоящей борьбе за водворение в независимой Польше демократического республиканского строя».

Формально это воззвание не имело ни малейшей юридической силы, но на практике ставило Временное правительство перед необходимостью как-то реагировать. А так как конфликт с Петросоветом означал немедленное свержение Временного правительства теми же революционными солдатами петроградского гарнизона, последнее вынуждено было основные тезисы обращения к полякам поддержать. Оно лишь отметило, что рассчитывает на создание с Польшей в будущем «свободного военного союза» и откладывает окончательное определение границ Польши и России до созыва Учредительного собрания.

Уже официальное заявление о том, что «сбросивший иго русский народ признает и за братским польским народом всю полноту права собственной волей определить судьбу свою» (то есть признание права наций на самоопределение на высшем уровне), запустило процесс распада империи. Летом 1917 года о своей независимости заявила Финляндия, о самоопределении заговорила Украина, а в дальнейшем дезинтеграция шла все убыстряющимися темпами.

Судьбоносное решение Временного правительства, таким образом, прямо вытекало из борьбы разных центров власти. Эта борьба позже получила название «двоевластия». Но на деле следует говорить о хаосе безвластия, сопровождавшего революцию.

Ленин рисковал остаться осмеянным и непонятым политиком



Ровно 99 лет назад за подписью вернувшегося из эмиграции Ленина была опубликована статья, известная как «Апрельские тезисы». За эту статью его критиковали и даже высмеивали ближайшие сподвижники. Она чуть было не внесла раскол между Ильичом и прочими большевиками, включая Сталина. Но как так вышло, что Ленин по факту предвидел будущее и перевернул в итоге всю революцию?

Ленинская статья «О задачах пролетариата в данной революции», более известная как «Апрельские тезисы», была опубликована в газете «Правда» и буквально «взорвала» революционный Петроград. Против лидера большевиков ополчились конкурирующие социалистические партии и Петросовет, «Тезисы» называли «бредом сумасшедшего», а самого Ленина обвиняли в неприкрытом анархизме. Даже в «Правде», главном печатном органе РСДРП(б), статья вышла не в качестве редакционного комментария, не как утвержденный партийный документ или руководство к действию, а в качестве личной точки зрения за личной же подписью. Сегодня в это трудно поверить, но программные положения своего лидера не поддержали даже большевики. Даже «Правда», возглавляемая пламенными революционерами Мурановым, Сталиным и Каменевым.

Впрочем, уже к октябрю 1917 года мало кто мог с чистой совестью повторить характеристики текста, брошенные Ленину всего полгода назад.
Раскол большевиков

В предыдущих публикациях цикла «Вопросы революции», приуроченного к предъюбилейному году, мы не раз отмечали, в сколь сложную и неоднозначную ситуацию загнали себя после Февраля социалистические партии (в первую очередь меньшевики и эсеры), догматически следуя положениям марксизма и трактуя свершившуюся революцию как буржуазную. В итоге бразды правления были де-юре переданы буржуазному Временному правительству, но реальных рычагов власти оно не имело – за его спиной действовал все тот же социалистический Петросовет, опиравшийся на революционные массы рабочих и солдат. К марту в политической жизни страны установился определенный статус-кво, сегодня называемый «двоевластием».

Происходящие события не могли не затронуть и большевистскую партию, которая с Февралем полностью перешла на легальное положение, сполна получила причитавшиеся ей лавры борцов за свободу народную и неожиданно для себя оказалась в мейнстриме политического процесса. Вообще, это серьезное испытание для любой партии: всегда существует реальная опасность увлечься политическим процессом, позабыв про партийные цели, немедленно воспользоваться плодами революции, встать если не у руля, то рядом с рулем управления государством. В случае с РСДРП(б) ситуация усугублялась фактическим отсутствием руководства. Ленин находился за границей, основные партийные руководящие кадры – в ссылке, Русское бюро РСДРП(б) было разгромлено, местные организации потеряли связь с центром и друг с другом.

Формально к 1916 году Русское бюро было все-таки восстановлено Александром Шляпниковым – одним из лучших токарей Петербурга, революционером, подпольщиком, политическим эмигрантом (за границей работал на заводах Франции и Германии, где в совершенстве освоил языки), но, по воспоминаниям современников, совершенно не политиком. Именно Шляпникову пришлось определять отношение партии к свершившейся Февральской революции. Оно было сформулировано в Манифесте РСДРП(б) «Ко всем гражданам России»: «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство, которое должно быть создано под охраной восставшего революционного народа и армии». Далее Шляпников уверенно следовал этому курсу – в первых семи номерах воссозданной после революции газеты «Правда» осуждалось вышедшее из Думы буржуазное Временное правительство, высказывалась мысль о том, что именно Советы должны создать демократическую республику.

Нужно понимать, что оказавшихся в революционном водовороте большевиков с их слабым руководством окружали куда более авторитетные и солидные представители других социалистических партий, которые на глазах творили историю. В итоге уже в марте Петроградский комитет РСДРП(б) отказался поддержать резолюцию Русского бюро с осуждением Временного правительства и принял собственный документ, в котором поддержка выражалась сложившемуся порядку вещей. Так двоевластие возникло в самой РСДРП(б).

Дополнительную сумятицу внесли возвратившиеся из ссылки «старые» большевики, члены ЦК партии Сталин, Каменев и Муранов. Под их руководством в редакционной политике «Правды» произошел тихий идеологический переворот, газета начала публиковать материалы, в которых без труда можно было разглядеть руку дружбы, протянутую социалистическим партиям Петросовета. Параллельно пересматривалась ранее занятая по отношению к буржуазному Временному правительству позиция, говорилось лишь о необходимости контроля над ним со стороны социалистов. Если Шляпников стал антагонистом Петросовета, то «старые» большевики явно шли на примирение и торопились занять причитающиеся им места в новой политической системе.

Ленин разочаровывает всех

В апреле 1917 года в Петроград из эмиграции вернулся Ленин. На Финляндском вокзале лидеру большевиков была подготовлена торжественная встреча. В императорском зале ожидания его приветствовали руководители Петросовета. Меньшевик Чхеидзе произнес приветственную речь: «Товарищ Ленин, от имени Петербургского совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России. Мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели».

Делегаты приветствовали союзника, явно рассчитывая, что все прежние разногласия сняты самим фактом свершившейся буржуазной революции. Тон «Правды» последних дней давал для этого все основания. Ленин же, отвернувшись от делегации, обратился с ответным словом через окно к собравшейся на площади толпе: «Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии... Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе... Недалек час, когда народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов... Заря всемирной социалистической революции уже занялась... В Германии все кипит... Не нынче – завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!»

Речь Ленина произвела на представителей Петросовета шокирующее впечатление. В ней не было ни слова о насущных, как они их видели, проблемах, не затрагивался вопрос о власти, отсутствовали намеки на возможное объединение социалистических сил. Ленин говорил о социалистической революции, предпосылки которой, по его мнению, вызревали в Европе, в то время как большинство Совета мыслило категориями буржуазной революции и своего места в ней. «Весь «контекст» нашей революции говорил Ленину про Фому, а он прямо из окна своего запломбированного вагона, никого не спросясь, никого не слушая, ляпнул про Ерему», – так описал свои впечатления делегат Исполкома Совета, меньшевик Суханов.

Вечером того же дня в штабе большевиков в особняке Кшесинской Ленин впервые выступил перед партийцами с «Апрельскими тезисами». Троцкий вспоминал: «Тезисы Ленина были опубликованы от его собственного, и только от его, имени. Центральные учреждения партии встретили их с враждебностью, которая смягчалась только недоумением. Никто – ни организация, ни группа, ни лицо – не присоединил к ним своей подписи».

Еще резче были встречены «Тезисы» на совместном заседании большевиков и меньшевиков – делегатов Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. Заседание было задумано чуть ли не как объединительный съезд, выступление Ленина нарушило все, казалось бы, готовые к осуществлению планы. Собравшиеся в зале Таврического дворца пребывали в шоке. Член Исполкома Совета меньшевик Богданов в гневе кричал: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего! Стыдно аплодировать этой галиматье, вы позорите себя! Марксисты!»

Возразить Ленину вызвался член Исполкома Петросовета меньшевик Церетели, обвинивший лидера большевиков в новой попытке раскола РСДРП. Выступающего поддержало значительное большинство собрания, включая многих большевиков. В дальнейших выступлениях было многое сказано о том, что тезисы Ленина – неприкрытый анархизм. В свою очередь взявший слово большевик Стеклов заявил: «Речь Ленина состоит из одних абстрактных построений, доказывающих, что русская революция прошла мимо него. После того как Ленин познакомится с положением дел в России, он сам откажется от всех своих построений».

Суханов вспоминал: «Настоящие, фракционные большевики также не стеснялись, по крайней мере в частных кулуарных разговорах, толковать об «абстрактности» Ленина. А один выразился даже в том смысле, что речь Ленина не породила и не углубила, а, наоборот, уничтожила разногласия в среде социал-демократии, ибо по отношению к ленинской позиции между большевиками и меньшевиками не может быть разногласий».

Неслыханная революция

Что же такого вопиющего сказал Ленин? Приход к власти буржуазии, по его словам, стал возможен в силу «недостаточной сознательности и организованности пролетариата». Но этот недостаток может быть исправлен: «Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии, ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства».
По мнению Ленина, нельзя оказывать «никакой поддержки Временному правительству», так как немыслимо, «чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистским». По Ленину, требовалось «разъяснение массам», что Совет рабочих депутатов «есть единственно возможная форма революционного правительства». «Не парламентарная республика, – говорил он, – возвращение к ней от С. Р. Д. было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху».

Лидер большевиков, получалось, вопреки марксизму, отрицал буржуазный характер революции, отбрасывал поэтапность смены формаций, игнорировал все, что сделано революционными социалистами Петросовета к тому моменту, отказывал в доверии Временному правительству, не признавал, что следующим закономерным этапом исторического развития России должна стать парламентская республика по образцу парламентских республик буржуазных европейских государств. Он призывал к власти Советов!

Сами революционные социалисты на тот момент воспринимали Советы, с одной стороны, как отраслевую самоорганизацию (Советы заводов, отраслей – например, железнодорожного транспорта, шире – Советы рабочих, Советы крестьян) – и Ленин, получается, вставал на позиции анархо-синдикализма. А, с другой, как проявление охлократии, и в этом случае Ленин вставал на позиции чистого анархизма. В любом случае, на взгляд большинства Петросовета, эти тезисы действительно ничего общего с марксизмом не имели и представляли собой откровенный бред.

Другой вопрос, что откровенно бредовой может быть названа вся политическая ситуация, сложившаяся в России после Февральской революции. Система власти, которую пытался выстроить Петросовет, идеально соответствовала марксистской догматике, но очевидно противоречила характеру происходящего. Буржуазия не вела за собой революционные массы, она и к власти-то особо не рвалась. А среди рабочих, солдат, подавляющего большинства крестьянства довлели социалистические идеи. Наконец, Советы как система самоорганизации и управления, альтернативная царской, зародились и окрепли еще во времена Революции 1905 года. И массово возрождались в России после Февраля.

К осени 1917 года в стране действовало 1429 Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 33 Совета солдатских депутатов, 455 Советов крестьянских депутатов. Существовали губернские, уездные, волостные Советы крестьянских депутатов, на фронте функции Советов выполняли полковые, дивизионные, корпусные, армейские, фронтовые и другие Солдатские комитеты. Это была реальная возникшая «снизу» система, со своей самостоятельно сформировавшейся структурой и иерархией. Не замечать ее можно было, только запутавшись в собственных идеологических построениях.

Ленин «Апрельскими тезисами» не столько отошел от марксизма, сколько ткнул своих социалистических коллег в эту болевую точку. Впрочем, путей разрешения проблемы вплоть до Октябрьской революции, когда власть Советов провозгласил II Всероссийский Съезд Советов, Петросоветом найдено так и не было.

Дмитрий Лысков


Считаете ли вы, что начавшаяся почти 100 лет назад череда двух революций – буржуазной и пролетарской, со всей очевидностью доказала предательство, как буржуазии, заботящейся только о собственных интересах, так и партии РСДРП(б), выступающей с позиций мировой перманентной революции, где Россия рассматривалась пламенными революционерами исключительно с точки зрения распространения марксизма на весь мир, и реализации собственных планов масонского социализма самоуправляющегося общества, и только гений И.В.Сталина позволил собрать власть в одних руках и создать подлинное социалистическое государство, нацеленное на максимально полное удовлетворение запросов и нужд трудящихся СССР, причем, только при И.В.Сталине социализм в СССР получил свое развитие ни как придаток партийной идеологии, а как единственный способ постоянного развития и совершенствования общества за счет ускорения развития производственных сил и производственных отношений, дававших необходимый импульс для повышения образовательного и культурного уровня граждан СССР?





  

К списку опросов

Возврат к списку

Новости

19.09.2017
Депутаты Госдумы отказались помогать многодетным семьям
Народные избранники большинством голосов проголосовали против законопроекта об освобождении многодетных от налога на имущество…
19.09.2017
Пол Крейг Робертс: Китай и Россия должны выйти из долларовой системы
На днях Мнучин заявил, что Соединенные Штаты «наложат на них (имеется в виду Китай) дополнительные санкции и лишат их доступа к американской и международной долларовой системе».
19.09.2017
Сенат США одобрил выделение Украине 500 миллионов долларов на летальное оружие
Президент Украины Петр Порошенко заявил, что Сенат США одобрил выделение Киеву 500 миллионов долларов для поддержки в сферах безопасности и обороны.
Все новости
Слава России МАПО "Народная защита" Созидатель Русский Дом Русская народная линия КПРФ Справедлив­ая Россия Москва 3 Рим